Интервью

Материал подготовлен в рамках совместного межкультурного проекта издания «Яркуб» и газеты «Новый Курдистан», цель которого — знакомство читателей с русской и курдской культурой, историей, традициями и современной жизнью двух народов, а также развитие взаимопонимания через прямой диалог.

Русская литература всегда занимала и продолжает занимать особое место в мировой культуре. Её идеи, темы и образы оказались близки не только европейскому читателю, но и народам Ближнего Востока, в том числе курдам, для которых произведения русских классиков стали важной частью культурного и интеллектуального развития. В последние годы многие книги русских писателей были переведены на курдский язык, сделав их доступными новому поколению читателей. Курдский переводчик Джаухар Махмуд Дарага, уделяющий особое внимание классике, рассказал о своём знакомстве с русской литературой через роман «Война и мир», о влиянии произведений Фёдора Достоевского, а также о том, почему темы войны, свободы, человеческого достоинства и внутренней борьбы находят особый отклик в курдском обществе.

— Когда и как Вы впервые открыли для себя русскую литературу? Какое произведение или писатель произвели на Вас наибольшее впечатление?

— Я представитель поколения 1950-х и был хорошим читателем своего времени. В те годы в Ираке, а особенно в Иракском Курдистане, обучение на моём родном языке было запрещено, а книги на курдском были редкостью! Поэтому я читал на арабском. В 60-х два-три раза в год арабоязычные люди приезжали в город Сулеймания с мешками книг и продавали их на тротуаре старого моста. Однажды весенним днём там я увидел ряды арабских книг, среди которых была «Война и мир» Льва Толстого! Раньше я не читал этот роман, поэтому с нетерпением купил все четыре тома. К сожалению, как и многие курдские писатели и интеллигенты, я несколько раз уничтожал собственные библиотеки! В конце концов, сменявшие друг друга иракские правительства не уделяли должного внимания книгам и интеллектуальной жизни.

Роман Льва Толстого открыл мне дверь в русскую литературу: я был очень восхищён этим великим писателем. В «Войне и мир», где затрагивается двойственность и противоречия человеческой жизни, Толстой мастерски изобразил уродливое лицо войны и показал красоту мира и спокойствия народов. Я посвятил несколько лет своей жизни переводу этого шедевра, и в 2012 году книга была впервые опубликована на курдском языке Центром переводов Министерства культуры и молодёжи Иракского Курдистана. В 2020 году Культурный институт имени Джамаля Ирфана переиздал этот шедевр во второй раз.

Также я перевёл роман «Игрок» великого русского писателя Достоевского, и в 2013 году его издало управление культуры при Министерстве культуры и молодёжи Курдского региона. А в 2020 году Центр литературоведческих исследований имени Абдурахмана Забихи издал мой перевод «Подростка». Романы Достоевского оказали влияние не только на меня, но и на души курдских читателей.

— Какая тема в русской литературе находит отклик у курдских читателей сегодня, и почему курды считают её близкой и важной?

— Интерес наших читателей к классической русской литературе не случаен. Она глубоко проникла в сознание и мышление курдского народа. Конечно же, свою роль в этом сыграла социальная близость между курдами и русскими. Как мне кажется, жизнь крестьян в деревнях Курдистана и России чем-то схожа, а русские писатели, как и угнетённые народы Востока, жаждали свободы, что и нашло отражение в их произведениях.

— Как переводы русской литературы стали частью культурного обмена и какое место он занимает в образовательных учреждениях Ирака и Иракского Курдистана?

— Русская литература изучается во всём мире и считается одной из величайших литературных традиций. Она завоевала сердца читателей, по ней пишутся магистерские и докторские диссертации. Университеты Курдистана также не остались в стороне от этой области и проводят обширные исследования в этой сфере. Особенно после великого курдского восстания 1991 года и образования Курдского региона.

Переводчик Джаухар Махмуд Дарага: «Русская литература глубоко проникла в сознание и мышление курдского народа»

Обложка издания романа «Война и мир» на курдском языке

— Вы перевели несколько важных произведений Толстого, включая «Войну и мир». Как Вы оцениваете его значение в мировой литературе и его влияние на курдскую культуру?

— Русская литература, особенно шедевры классиков, настолько сосредоточена на человеческом сердце и разуме, что уделяет мало внимания внешним сторонам жизни. Практически невозможно коснуться человеческих эмоций без культурного контекста писателя. «Война и мир» — это рассказ об ужасах войн, которые опустошают государства, останавливают их развитие и разрушают доверие; в то же время роман показывает, какую цену платит человек и как высоко ценится мир. Угнетённые народы, такие как курды, всегда находились в непрерывной революции и сопротивлении, а их родина не знала мира на протяжении многих веков! Поэтому неудивительно, что курдский народ жаждет мира и считает войну ужасным явлением! Толстой был стойким и верным человеком, который раздал большую часть своего унаследованного богатства бедным. Это ещё одна причина, по которой я решил перевести его произведения на курдский язык.

В своём шедевре Толстой поражает читателей несколькими сильными фразами: «Для нас непонятно, чтобы миллионы людей-христиан убивали и мучили друг друга, потому что Наполеон был властолюбив, Александр твёрд, политика Англии хитра и герцог Ольденбургский обижен. Нельзя понять, какую связь имеют эти обстоятельства с самым фактом убийства и насилия; почему вследствие того, что герцог обижен, тысячи людей с другого края Европы убивали и разоряли людей Смоленской и Московской губерний и были убиваемы ими». Как курдский переводчик, я считаю романы Толстого одними из лучших. Не просто так «Война и мир» была переведена на многие языки мира и несколько раз экранизирована.

— Как бы Вы оценили значение Достоевского для мировой литературы в целом и для курдской литературы в частности?

— Романы Достоевского затрагивают вопросы разума, эмоций и человеческих состояний, которые интересовали читателей со всего мира и курдов, в частности.

Очевидно, литература — это зеркало культуры и традиций народов мира. Достоевский тоже был талантливым романистом. Его книги вышли за пределы России и были переведены на десятки языков. Творчество Фёдора Михайловича послужило основой для отдельной литературной школы, и многие писатели по всему миру выбрали его метод в своём творчестве. Конечно, не удивительно, если курдские читатели также чувствуют литературное влияние Достоевского на литературу своего народа.

— Как Вы считаете, может ли литература укрепить связи между народами?

— Некоторые считают, что чтение отрывает от земли и переносит в мир воображения, в пространство, созданное писателем. Книги вызывают в воображении читателя образы стран и мест на земном шаре, особенно тех, куда человеку трудно добраться. Литература даёт возможность проникнуть в сердце человека и культуры, познакомить читателя с историей.

Я высоко ценю труд курдских переводчиков. Они открывают перед нами новые горизонты, позволяя познакомиться с разными народами. Благодаря им курдские читатели знают о российской истории, культуре и традициях, хорошо знакомы с произведениями Толстого, Достоевского, Гоголя, Тургенева и Чехова. Эти переводчики стали мостом между курдским и русским мирами, передавая знания и культуру.

Перевод интервью на русский язык: Али Ренвар Халил Али

Фото предоставлено героем публикации

Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» в MAX, «Дзене», «ВКонтакте» и «Телеграме».

Он говорит не о творчестве, а о жизни. И в этом — вся его суть. «Я просто рассказываю про жизнь... Моя заслуга — только чувствовать. И то, наверное, это не заслуга, а дар». Для Александра Скачкова стихи — не вымученные строфы, не игра в рифмы под лампой в тихом кабинете. Они рождаются на сломах, где душа обжигается либо ледяной болью, либо ослепительным, почти невыносимым светом.

Каждому интересно узнать, как рождаются стихи. Для Александра это внезапная вспышка, энергия, словно стрела из иного измерения. Она пронзает сознание, и на это остриё нанизываются слова — из глубин памяти, где хранятся запахи улиц, отсветы чужих глаз и дыхание времени.

Он живёт между двумя мирами. Один — жёсткий, сжатый, мир службы. Другой — хрупкий, звучащий, мир сцены и обнажённых нервов. Одной ногой он стоит на асфальте лихих 90-х, другой — в зыбком пространстве тончайших душевных материй, которые можно выразить лишь шёпотом и паузой.

Потому высшая награда для него — не овации. Его победа — это тихая слеза на щеке «непробиваемого». Этот скупой бриллиант — знак, что слова попали в самую суть, обойдя все защиты.

В интервью — откровенный разговор о поэзии, о жизни, о честности. 

— Ваши стихотворения очень откровенные и чувственные, в них слышно личное. Скажите, а когда Вы впервые почувствовали потребность писать и как вообще начался Ваш путь в поэзии? 

— Творчество началось относительно недавно: я начал писать около восьми лет назад, а на сцену впервые вышел пять лет назад. 

— Чем Вы занимались до поэзии? 

— Честно говоря, моя основная деятельность связана с совершенно другой сферой. Я был и остаюсь начальником службы безопасности в нескольких организациях. Так что это два абсолютно разных мира, которые, казалось бы, никак не пересекаются.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— У меня вчера родилась теория: а в школе, может быть, Вы любили математику?

— В школе, действительно, у меня была склонность к точным наукам, во многом благодаря влиянию семьи. Моя тётя была учителем алгебры и геометрии. Хотя, честно говоря, учился я как все мальчишки — спорт и улица интересовали больше. Но позже пришло осознание: есть что сказать, а слов не хватает. Словарный запас был беден. Тогда я после школы взялся за книги — и сразу за самое сложное, за Достоевского. Наверное, это был вызов самому себе.

— Это интересно — сразу взять самую высокую планку. Почему именно Достоевский? Это был сознательный рывок «в глубокий конец»?

— Да, это был спортивный подход. У меня есть воля, я занимался спортом. Как в тренировке ты бьёшься в стену, чтобы добиться результата, так и я решил «добить» Достоевского — освоить самое трудное. Начал с него, а потом втянулся и «проглотил» всю русскую классику. Она для меня стала основой. Хотя я очень далёк от всех тех романтических образов русской литературы. Моя юность и становление — это девяностые, окраина города. Спорт, улица, свои законы. Но говорить мне хотелось о другом. О том же, но другими, своими словами.

— Вы упомянули девяностые и окраину. У вас есть известное стихотворение, которое сейчас воспринимается в контексте сериала «Слово пацана». Оно действительно о том времени, о тех ребятах?

— Да, но изначально я написал его не как отклик на сериал. Года три назад мне захотелось рассказать о ребятах, с которыми я рос на окраине Ярославля. О том поколении. А когда вышел сериал, я просто увидел в этом повод поговорить на близкую тему и приложил своё стихотворение к этому контексту. Хотя, конечно, с художественным изображением той эпохи в сериале я не совсем согласен — чувствуются нестыковки.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— Если бы Вас спросили, о чём в целом Ваши стихи, как бы Вы ответили одним словом?

— О чувствах. Стихи должны вызывать чувства. Нет чувства — ничего не будет. Как бы ты красиво и ровно ни написал, если нет чувства — до свидания. Тебя никто не услышит и не поймёт. Вот, например, стих про бродячего пса. Сейчас я на него смотрю немного скептически — там есть примитивные образы и рифмы, сегодня бы так не написал. Но он вызвал у людей много эмоций. Значит, в чём-то был прав.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— А у Вас есть изданные сборники?

— Да, пара сборников есть. Это «Зеркала» и «Когда ты настоящий, и без маски...». Но сейчас это несложно — пришёл в типографию, отдал файл, тебе напечатают. Также есть театрально-поэтический проект «Крылья». 

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— 14 февраля в пространстве «Лампа» состоится ваш театрально-поэтический проект «Крылья». Вы выбрали День святого Валентина не случайно?

— Не могу сказать, что я приверженец католической веры или поклонник этого дня. Но если верить легенде, что был священник, который венчал влюблённых наперекор запрету и пострадал за это... Если это правда, то здорово. А главное — почему мы говорим о любви только 14-го числа? О ней нужно говорить и 15-го, и 20-го, зимой и летом. Любовь — это дар, о котором нужно говорить. Мы стесняемся, боимся, иногда говорим пафосно, искусственно. А надо — по-честному, по правде. Я вот как-то набрался смелости об этом говорить.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— Смелости? Для человека с вашим бэкграундом — бокс, служба безопасности — говорить о любви в стихах кажется неожиданным шагом. Как отреагировало Ваше окружение?

— Когда я начал писать стихи и читать их на публику, мне сразу сказали: «У него кукуха поехала». Мол, долго занимался боксом, голова повреждена. Сейчас все привыкли, уже даже приходят слушать. Говорят: «Нет, нормально, вроде с ума не сошёл». Это интересно наблюдать. Люди часто прячут свою нежную, ранимую душу за маской брутальности. А кто-то, наоборот, накидывает на себя пух, а внутри — воробьиная душонка. Все разные. Я надеюсь, мы когда-нибудь будем настоящими. Но чтобы быть настоящим, нужна смелость, внутренние ресурсы.

— Где, кроме «Лампы», Вам нравится выступать?

— В Ярославле выступал в «КиноХолле» на набережной, в баре «Раскольников», в пространстве «Тепло». Было много выступлений в кафе и ресторанах, но там не всегда удобно. Когда ты о чём-то серьёзном, о жизненной трагедии рассказываешь, а человек сидит и жуёт... Это некомфортно для всех. Поэтому я перешёл на театральную рассадку. Выступаю почти каждый месяц, в том числе для муниципального центра помощи инвалидам и пожилым — это особая, очень благодарная аудитория. Ездил в Москву, в Питер, в Рыбинск, Иваново... Больших сольных выступлений, наверное, уже около ста. Но здесь, в «Лампе», — идеально. Уютно, тёмный зал, хороший звук и свет. Я могу ходить по сцене, жестикулировать. Я разрешил себе назвать это театральным проектом. Когда ты просто читаешь выразительные стихи — это может выглядеть пафосно. А когда ты показываешь действие, у тебя уже есть право на большее, вплоть до того, чтобы «рвать рубашку на груди». Это театр.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— Вы не учились на актёра, но Вам удаётся достигать такой степени эмоционального погружения на сцене? Вы ведь не играете персонажа, а проживаете текст.

— Наверное, мне в чём-то даже легче, чем актёру. Актёру нужно вживаться в чужую роль, играть то, чего с ним не было. А мне не нужно играть. Мои стихи — не выдуманные. За каждым стоит какая-то моя история, реальное переживание. Мне нужно лишь вспомнить ту ситуацию, того человека — и эмоции сами находятся. Я не играю персонажа, я просто вспоминаю и даю этому воспоминанию голос. 

— Скажите, для Вас язык поэзии — это живой, сегодняшний язык, на котором мы говорим?

— Совершенно верно. Я помню, как-то спорил с одним человеком, который писал стилизованные под Пушкина стихи. Я ему прямо сказал: «Я не верю ни одной строчке». Мы так не разговариваем в XXI веке! Было бы, конечно, приятно изъясняться языком золотого века, но наша реальность требует другого языка. Нужно не стесняться говорить правду, даже не самую красивую, о тонких вещах. Вот в чём феномен Высоцкого — каждый верил, потому что видел в нём настоящего. К этому же я и стремлюсь — быть настоящим, а не чьей-то стилизацией.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— Поэзия сегодня не в моде. Вы не чувствуете, что находитесь в аутсайдерах?

— Как было в 60-е? Поэты собирали стадионы! А чем ближе к нашему времени, тем всё слабее и слабее. Был Золотой век, Серебряный... Сейчас поэзия как-то умирает. Хотя мне из более свежих нравятся Бродский, Ахмадулина, Высоцкий. С шестидесятниками я как-то не сдружился. Может, потому что у меня к ним особое отношение. Кто-то был слишком «гибкий». Ахмадулина мне понравилась — она вроде единственная женщина в той команде и была честной. А Бродский... Он гений, но очень сложный. Каждое его стихотворение нужно разбирать на уроке. Интересно, для кого он писал? Чтобы все сели и поняли? Не поймёшь ты ничего. Зачем так сложно?

— Ваши стихи находят отклик. Часто ли Вы получаете обратную связь от незнакомых людей?

— Да, бывает. От знакомых и почти знакомых. Но, конечно, хочется, чтобы аудитория всегда была большой. Вот недавно я выставил новый стих — так и тянет проверить, нужен ли он кому-то. Раньше я очень сильно переживал: готовишься к выступлению, прилагаешь все усилия, а приходит мало людей. Наверное, потому что тебя просто не знают. Да и стихи... Кому они сейчас нужны? Частенько слышишь: «Парень, какие стихи, что ты несёшь?». Наверное, из-за этого не приходят.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— Вы говорите, что стихи рождаются на краях — когда очень плохо или, наоборот, возвышенно. А в спокойном состоянии не пишется?

— Именно. Когда у тебя все хорошо, спокойно, и ты такой довольный, сытый, ничего у тебя не напишется. Ты можешь сесть: «Вот, хорошая тема, напишу-ка». Вроде всё складывается, рифма, образы... Но получается мёртвый стих. Надо, чтобы тебя что-то задело. Возможно, я и ошибаюсь, но пока для меня это так.

— Как Вы так чётко чувствуете эту грань — где ты настоящий, а где начинаешь лукавить?

— Мы же знаем сами себя, где немножко начинаешь лукавить. Бывает, становишься рабом рифмы. Надо поставить вот такую рифму, а то поломается строй. В итоге не можешь ничего подобрать, находишь другое слово — и оно ломает всё в корне. Первоначальная линия, которую хотел вести, сворачивает куда-то. Вроде получилось неплохо, но ты немножко слукавил. Хотя, может, никто, кроме тебя, этого и не заметит.

«Мне не нужно играть. Мои стихи — невыдуманные»: ярославский поэт о честности на сцене и в жизни

— Вы так много отдаёте на сцене. Что Вас держит, даёт силы продолжать выступать, несмотря на такую затратность этого процесса?

— Сейчас для меня всё изменилось. Главное — не размер зала, а глубина отклика. Даже если два человека придут, но я увижу их глаза и почувствую эмоции — это бесценно. Как-то раз на моё выступление пришёл старый друг, крепкий, видавший виды человек. И в тот вечер в зале было светло, и я увидел, как по его лицу текут слёзы. Растрогать такого — значит попасть в самую цель. Вот ради этого стоит писать и выступать, чтобы задевать за живое. Да, пусть даже пятеро слушают, но искренне — это может заменить целый зал. Хотя, конечно, хочется больше людей. Это же обмен энергией: на сцене я выкладываюсь полностью, будто вагоны разгружал. А потом вижу эти лица, немного общаюсь — и получаю тот самый заряд, который позволяет продолжать.

— Какие у Вас творческие планы?

— Дальше выступать, дальше писать. У меня два проекта: «Крылья» и «Зеркала». Буду их развивать. Это кайф. Когда стих получается, когда ты его «оживляешь» на сцене — это физическое удовольствие.

Фото: «Яркуб», архив Александра Скачкова

Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» во «ВКонтакте» и «Телеграме».

О ленд-арте многие ярославцы узнали из соцсетей — интересные сюжеты, созданные из снега и листьев, действительно покорили и удивили жителей города. Были, например, снеговики, катающиеся на пончике, акула в бассейне или листья, которые не разносит ветер...

Моё знакомство с ленд-артом началось с обмана зрения — идеальная снежинка на снимке из Ярославского художественного музея казалась вечным узором, вмороженным в ткань зимы. Эта красота оказалась не монументом, а шёпотом, мимолётным вздохом, запечатлённым не в камне, а в самом эфемерном материале — снеге. 

Хрупкость времени стала откровением: в ней — вся суть искусства, которое говорит о миге. Ленд-арт — это и есть попытка ухватить ускользающую нить настоящего, зафиксировать текучесть бытия.

Чтобы узнать больше об этом направлении, корреспонденты «Яркуба» встретились с научным сотрудником Ярославского художественного музея Ольгой Волковой. 

В разговоре открылась главная тайна: снег — это соавтор, уникальная субстанция, меняющая форму на глазах, как вода или туман. Нечто сказочное и глубокое, вызывающее даже странную нежность. «Его иногда жалко», — говорит Ольга. Сотрудники музея выкладывали снег по обручу, просто чтобы создать последнюю картину, пока остатки этого прекрасного материала ещё есть. 

Бережность к ускользающему — и есть сердцевина их искусства.

О появлении идеи, о трудных моментах работы, о «расписании» снега и о многом другом — в нашем большом разговоре ниже.

— Начнём с самого начала. Как и когда появилась идея создавать ленд-арт в Ярославле?

— Всё началось в 2006 году. Была очень суровая зима, очень холодно. И нам захотелось как-то ответить этой зиме, добавить цвета. Мы решили разукрасить Губернаторский сад около музея. Также была Лаборатория Перфоманса, руководила ей Ольга Швачко. И все трое мы делали эти цветы. Так и пошло.

— А что стало первой работой? 

— Мы создали цветы из любимого и яркого ситца. Разложили их на снегу, составили узор и залили водой, чтобы не унёс ветер и птицы не растащили. Это был наш первый опыт — создать что-то красивое из того, что буквально под рукой. 

— Получается, в феврале будет 20 лет с начала этой истории. Как изменилась ваша деятельность за это время?

— О, да, скоро юбилей! Из разовой акции это выросло в целое направление. Появились идеи, связанные с выставками в музее, с актуальными событиями. И, что важно, появился отклик в социальных сетях, который нас очень вдохновляет.

— Вы много работаете со снегом. Расскажите про одну из известных снежных работ — про шарики на теплотрассе. Как она родилась?

— Это была интересная история! Я долго смотрела на эту теплотрассу, а тогда как раз стали очень популярны снегоболы — такие формочки для идеальных снежков. И мы подумали: а почему бы не «налепить» их художественно? Мы сделали очень много этих снежков и аккуратно выложили их вдоль.

— Но ведь на теплотрассе они должны таять моментально?

— Абсолютно верно! Они тают очень быстро. Мы их и делаем в основном для фотосессии. Потом их либо солнце растапливает, либо дворники убирают. Это часть концепции — быстротечность.

— Вам важно, чтобы всё было идеально ровно. Почему?

— В ленд-арте самое важное, чтобы всё было просчитано-рассчитано. Работаешь на фоне природы, где есть линия горизонта, естественные формы. Любая кривизна, любой «косяк» сразу бросаются в глаза и выглядят как халтура. Нужно, чтобы было видно: человек старался, это сделано с уважением к месту и к зрителю. Мы вымеряли линии рулеткой, использовали картонку как шаблон. А зимой мы бережём снег, как бы странно это ни звучало. Создание ленд-арта — это ювелирная работа.

— Вы упомянули про отклик в соцсетях. Он действительно так важен?

— Один из ключевых моментов! Помню, когда одна из наших работ собрала в «ВКонтакте» целую тысячу лайков — для нас это был шок и огромная мотивация. Мы тогда подумали: «Нас поддерживают, значит, надо продолжать». Если бы не эта обратная связь, возможно, мы бы и не развивали это так активно.

— А бывает негативная реакция? Критика?

— Конечно, бывает. Пишут и «лучше бы чистить дворы шли, чем шарики лепить», и что «детям бы эти снежки отдать». Но это нормально. Мы делаем не только для развлечения, но и как современное искусство, как часть музейной работы — показать, что искусство не заканчивается на картинах в рамах.

— Расскажите про работу со временем и материалом. У снега, например, есть «расписание»?

— Ещё какое! Снег для лепки должен быть липким. Часто это только утром, до 11 часов, пока не пришёл морозец и не сделал его рыхлым. Мы подстраиваемся под материал. Не мы его используем, а он нам диктует, что можно сделать.

— Осенью вы создали ленд-арт, который по-настоящему покорил сердца людей. Как вы работаете с листьями?

— Осенью главным материалом для нас становятся листья, особенно кленовые — их уникальная форма гармонична в любой обработке. Например, мы вырезали из них квадраты и выкладывали дорожки, а также создали «Зелёную полосу», тщательно сортируя листья по цвету. Чтобы защитить работы от ветра, мы поливали их водой — так листья примерзали или прилипали. 

— А откуда берутся сюжеты? Вот, например, жук или стрела Купидона?

— По-разному. Жука мы сделали по трафарету, когда снега стало мало, и нужна была плоская форма. А «Стрела Купидона» — это работа с тенью. Мы увидели, как падает тень от дерева, и просто добавили наконечник, превратив её в летящую стрелу. Получилось, что Купидон бросает огромные стрелы прямо в парк, в людей. Это про любовь.

— Работа с тенями — это же особенно скоротечно?

— Да, это высший пилотаж работы со временем! Пока мы фотографировали, тень уже сдвинулась. Лэнд-арт — это постоянное напоминание, как всё быстро меняется. 

— Какая работа была самой сложной технически?

— Наверное, те же снежные шарики или фигуры вроде белых ворон. Лепить из снега сложно. Он то липкий, то рассыпается. Для ворон мы искали подходящие веточки-лапки, долго выверяли форму, чтобы они не падали. Это всегда труд, холод, замерзающие руки. Но азарт — «пока материал позволяет» — это захватывает.

— А были в вашей практике случаи, когда ленд-арт создавали не вы, а кто-то другой, и вы это заметили и оценили?

— Да, был забавный случай с бегемотом. У нас в парке есть скульптура бегемота. Зимой её обычно убирают. И вот дворникам сказали её убрать. Один из них, видимо, подошёл к бегемоту, посмотрел на него... и просто развернул его в другую сторону, будто тот гуляет. Это было не придумано, нарочно так не сделаешь! Мы это, конечно, выставили в соцсетях. 

— Вы часто делаете отсылки к искусству, например, к Шишкину. Это осознанная стратегия?

— Да, это способ связать наше уличное искусство с тем, что происходит в музее. Была выставка Шишкина — мы подумали, а какой снеговик был бы у него? Он же любил лес, берёзы. Сделали снеговика в такой форме. Была выставка Айвазовского — сделали волну на ступеньках. Это привлекает внимание людей к музею через необычный формат.

— Бывают ли неудачи? Работы, которые не получились?

— Конечно! Были провальные работы, которые мы даже не выставляли. Например, пытались покрасить снежные шарики в разные цвета, хотели сделать яркий «бассейн с шариками». Но крашеный снег выглядит неестественно, теряет форму, и мы сами все перемазались. Не получилось. Или вот осенью много гортензии, такая красивая, а придумать для неё достойную форму у нас ума не хватило. Чувствуешь жадность — материал-то хороший! — но не знаешь, что с ним сделать. 

— Вы работаете одна или в команде?

— Да, но помогает коллега Лиза Мусаутова. Мы вместе придумываем и делаем. А ещё с нами музейный фотограф Михаил Волгусов, который помогает запечатлеть работу, и специалист по соцсетям, главный научный сотрудник ЯХМ Екатерина Болотова, которая всё выкладывает. Это общее дело.

— Если подвести итог, в чём для вас главный смысл всего, что вы делаете?

— В напоминании. Напоминании о красоте, которая уже есть вокруг. О том, что можно творить, не нарушая, а подчёркивая эту красоту. О быстротечности времени. И в простой человеческой радости — увидеть что-то неожиданное и прекрасное по дороге на работу или в обеденный перерыв. Переключиться, улыбнуться. Наш ленд-арт — это такой мостик между вечным искусством в музее и сиюминутной жизнью за его окнами.

После разговора, чтобы всё прочувствовать на себе, мы захотели создать свой ленд-арт под руководством Ольги. Это стало путешествием в иное физическое состояние. Чтобы лёд заблестел, его нужно полить водой.

В варежках это не сделать. Холодная вода лилась на голые руки, и из-за мороза возникло полное ощущение, что я сама превращаюсь в лёд — будто меня положили в морозилку, чтобы сделать следующим объектом ленд-арта.

Для меня стало открытием, что нельзя создавать «визуальный шум» и без цели трогать чистый, идеальный снег. Он — не просто материал, а фон, холст, который нужно беречь.

А ещё — лейка! Мы привыкли, что она символ лета, роста, жизни: поливаешь огурцы, цветы... А здесь ты льёшь воду на что-то мертвенно-холодное и статичное, чтобы оно... стало ещё статичнее, но при этом засияло. Это приятным образом сломало мне мозг.

Фото:« Яркуб», из архива ЯХМ

Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» во «ВКонтакте» и «Телеграме».

«Я родился осенью 1975 года в роддоме на Волжской набережной. В память об этом событии мне выдали перламутровую медальку „Родившемуся в Ярославле“ с изображением Волги, метеора, дымящей ТЭЦ-1, автомобильного моста, беседки и кружащей над ней чайки. Отец работал тогда инженером, а мама воспитательницей. Детство моё прошло на окраине Дзержинского района, который в Ярославле называют Брагино. Мы жили в шестом микрорайоне, в самом крайнем дворе, где за аркой угловой пятиэтажки начинались подземные гаражи и трамвайная линия, а за ней простиралось поле...» — так начинается вышедшая совсем недавно книга «Азюлянт. Ярославские девяностые».

Наверное, что-то похожее рассказать о себе смогут очень многие ярославцы, родившиеся примерно в те же годы. Дальнейшая жизнь, конечно, у всех сложилась по-разному. И степень насыщенностью событиями тоже явно отличается. У Александра Покровского, автора нового «Азюлянта», этих событий набралось на целую книгу. И даже не одну. В какой-то момент он принял совершенно верное решение: решил сесть и перенести все воспоминания на бумагу.

^{Ярославль июня 1995-го. Фото из личного архива Александра Покровского}

«Азюлянт. Ярославские девяностые» — первая книга на русском языке, посвящённая феномену шоплифтинга — воровства из супермаркетов и бутиков. Собственно, этим и решил заняться автор в лихие 90-е в странах Европы. Чаще всего для пребывания за границей использовался азюль — система предоставления политического убежища. Лагеря беженцев, притоны, полицейские участки, поездки по фальшивым паспортам — это и многое другое составляли путешествия автора и главного героя по странам Европы 90-х. Это всё есть и на страницах книги. А одновременно есть на них и узнаваемые места из Ярославля тех лет: улица Кирова, рынок на площади Труда и сверхпопулярный бар на площади Юности.

15 декабря в областной библиотеке имени Некрасова состоялась презентация новой книги и собрала полный зал гостей (это ли не показатель успеха?!). По окончании мероприятия мы с автором книги, Александром Покровским, отправились в кофейню, где когда-то располагался тот вышеупомянутый культовый бар.

«В корпусах будущего «Альтаира» бегали и играли в зэков». Интервью с автором книги о ярославских 90-х

^{В помещении кофейни на площади Юности, где когда-то располагался культовый бар}

И в том самом зале поговорили подробно о Ярославле и Европе 90-х, о дне сегодняшнем и написании книги. И о том, почему то, что сегодня кажется диким, ещё недавно было реальностью.

— В какой момент Вы приняли решение о написании книги?

— Примерно полтора года назад я посмотрел фильм Антона Голицына и Марии Сандлер о 90-х. Называется «Казармы, девяностые». Он о ярославских музыкантах тех лет. А затем на концерте памяти Владимира Кокуева (Чибиса) я сам познакомился с Антоном. Рассказал ему пару историй из своего прошлого, из своих путешествий. И он сказал: пиши книгу! Я посмотрел на него, и через две секунды было принято решение, что я буду это делать. Через пять месяцев текст оказался готов. Это было примерно в феврале 2025-го. Потом ещё потребовалось время на создание иллюстраций, издание, печать. Суммарно ушёл где-то год.

— А писательский опыт раньше уже был какой-то?

— Нет, опыта писательского не было. Но мне помогло моё юридическое образование. Нам приходилось много писать, поэтому рука была, можно сказать, набита. Плюс у меня хорошая память — приходилось запоминать целые кодексы, большие материалы. Ещё нас учили владеть языком, речь ставили. У нас преподавательница одна постоянно говорила: вы юристы, а не трактористы, должны владеть словом! На вас в суде будут смотреть, на то, как вы оперируете знаниями, как ваша речь поставлена... Всё это помогло в процессе написания.

— Как нашли иллюстратора для книги?

— Здесь тоже есть интересная история. Мне потребовалось что-то распечатать в копи-центре. В очереди там я заметил, что мужчина принёс какие-то рождественские картинки. Я спросил, кто делал эскизы. И так получил контакт художницы — Аси Стойко. Связался с ней, предложил стать иллюстратором, она согласилась. Ася тогда жила в другом городе, а в Ярославле как раз прошли её 90-е.

^{Одна из иллюстраций книги}

— А где-то ещё публиковали раньше свои воспоминания и фотографии?

— Нет, ничего никогда не публиковал, только в соцсетях. Сделал однажды пост в «Открытом Ярославле» (паблик во «ВКонтакте» и телеграм-канал, публикующие ностальгический контент. — Прим. ред.). И фотографии неожиданно набрали очень много просмотров, около 180 тысяч. Люди ставили лайки, оставляли комментарии. И очень многие знакомые отозвались! Я им сказал, что уже написана целая книга. Успех в соцсетях подтвердил, что тема актуальна, книгу точно нужно выпускать. К слову, фотографии, получившие отклик, решил использовать для создания иллюстраций в книге.

— Планируется ли в каком-то виде продолжение?

— Скажу даже больше: оно уже готово! Во второй части будет также 15 глав, страниц на 200-250, думаю. В процессе подготовки издания объём, как правило, сокращается — нужно соответствовать законам жанра, избегать ненужных деталей. К примеру, в первой части я подробно описал, как на железной дороге у поезда меняют колёсные пары на европейский стандарт. Врезалось в память отчётливо, захотел поделиться. А редактор посоветовал подробное описание убрать, чтобы оно не отвлекало от основного повествования. Мол, без лишних подробностей оно станет только ценнее!

— А как родилось название книги?

— С самого начала книга называлась «Азюлянт». Правда, в Сети нашлась пара произведений на тему азюля. Одна книга эстонского автора — в ней рассказывается про какого-то парня, как он оказался в Дании и организовал там бизнес по ремонту телефонов, как покупал краденые телефоны... Скучновато. А другая книжка про украинцев, нелегально работавших в ресторане в Париже. У меня о другом.

— Насколько произведение получилось автобиографичным? Все те герои, которых встретим на страницах, — они реально существующие люди?

— Практически. Ну, процентов 90. Причём многие из них даже были сегодня на презентации.

— Хотя и на страницах книги их имена изменены, как понимаю?

— Да, имена изменены. Есть в повести, например, криминальный авторитет, с которым происходит разговор. У меня действительно был с одним криминальным авторитетом разговор за жизнь, но на страницах вы увидите некий общий, сводный образ. Мне важно было сохранить конфиденциальность, ведь многие люди до сих пор в городе живут. Всё-таки читателю интересно узнавать про сами события, а не про то, кто есть герои и что с ними стало потом.

^{Ярославль 90-х. В баре «Сиськи». Фото из архива Александра Покровского}

— После публикации постов с ретрофотографиями многих удалось найти, с кем связь, казалось, потеряна?

— Да, благодаря постам много народу нашлось. Писали в том числе мои одноклассники, те, кто в «Аврору» ходил... Узнали и друг о друге, и о книге, и о её презентации.

— Про всех героев фото знаете, как их жизнь сложилась?

— Про многих, конечно, знаю. Кто-то сегодня занимается строительством, кто-то бассейнами. Кто-то магазин свой открыл, кто-то другой какой бизнес... Есть и те, кто умерли. А с кем-то связь просто потерялась...

— Подробнее остановимся на жизни в 90-е. Для кого-то это «было лучше», кому-то те годы страшно вспоминать. А что для Вас есть 90-е? Как бы их охарактеризовали одним словом?

— Как раз одним словом, наверное, и не охарактеризуешь. С одной стороны, больше свободы, с другой, больше и проблем. Действительно, для кого-то прекрасные годы, для кого-то ужасные. Всё на контрасте. Есть, например, такая история. Было у меня порядка десяти тысяч долларов. Уехал в Египет. Возвращаюсь — дефолт произошёл, всё попадало в цене. Мечтал купить старую «восьмёрку», а в итоге купил квартиру, новую «девятку» и открыл магазин. То есть вот такой контраст — кто-то за голову хватается, а у кого-то подъём. И таких историй в стране было очень много.

^{Середина 1990-х. Фото из архива Александра Покровского}

— Чтение криминальной хроники газет 90-х многим, особенно представителям молодёжи, сегодня покажется диким. На Ваш взгляд, почему в те годы такое стало возможным в принципе?

— Ну, смотрите, страна развалилась, начался бардак самый настоящий, милиция просто перестала контролировать улицу, боялась на задержание выезжать. Реальный случай: по телевизору выступает глава МВД, говорит, участились ночные грабежи на дорогах, поэтому если вас останавливают, можете не тормозить, а доезжать до ближайшего стационарного поста и только там останавливаться... Правоохранительные органы не справлялись с задачами. Многие к тому же были коррумпированы. В общем, произошло как бы сращение и власти, и полиции, и криминала, и поэтому всё это стало возможным.

«В корпусах будущего «Альтаира» бегали и играли в зэков». Интервью с автором книги о ярославских 90-х

^{Типичная криминальная хроника 90-х. Газета «Ярославская неделя», 1995 год. Оцифровка: «Открытый Ярославль»}

— Чем жизненные ценности и приоритеты того времени отличаются от ценностей дня сегодняшнего?

— Мне кажется, интернет людей сильно поменял. Например, раньше люди больше на улицах знакомились. Сейчас это кажется чуть ли не неприличным, хотя я не понимаю, что в этом такого... Заработать легче было. Есть у меня знакомый, который купил целую фуру сникерсов. Тогда они ещё только появились. Развёз их по ларькам и за два дня купил квартиру в центре... Да много всего такого. Хотя сейчас порой возникает ощущение, что 90-е могут вернуться. Это по молодёжи видно, по тому, какие они ролики выкладывают. Как сшибают зеркала с машин ногами, распыляют в подъезде высотки перцовку... Дикие совершенно поступки.

— К слову, о молодёжи. Сегодня в соцсетях действительно многие пишут, мол, молодёжь «испортилась, обнаглела». На Ваш взгляд, молодёжь 90-х была совсем другой?

— Молодёжь всегда была и есть разная. Одни олимпиады математические выигрывают, а другие в 15 лет уже в тюрьму садятся. То есть тоже всё на контрасте. Но, возможно, наше поколение было более приспособленным к жизни. К примеру, современная молодёжь даже за грибами с телефоном ходит, потому что не знает, как подберёзовик выглядит. Костёр разжечь не может. А мы это всё с детства умели. Как говорит один мой знакомый, дай Бог им сейчас в 30 стать такими, какими мы были в 20. Но, повторюсь, не все такие.

— Вернёмся к книге. Какие реальные места из 90-х читатель встретит на страницах?

— Бар «Сиськи» на площади Юности, универмаг «Ярославль», рынок на площади Труда, брагинские заброшки...

— Что за заброшки?

— Это было на месте нынешнего торгового центра «Альтаир», где планировался завод. Его строили заключённые. На территории была зона огороженная, их туда заводили, и они там работали. После, уже в 90-е, завод забросили, кроме одного цеха. Корпуса стояли заброшенные, рядом — зона, огороженная колючей проволокой, с вышками по краям и вагончиками, где заключённые переодевались. Мы там находили фуфайки, солдатские бушлаты, на себя напяливали и играли в зэков. Мастерили оружие из подручных материалов, всё натурально выглядело. Вот такие игры были.

^{Корпуса будущего ТЦ «Альтаир». Фото из архива Татьяны Кристаль}

— Бар «Сиськи», пожалуй, можно культовым местом назвать. Откуда вообще такое название взялось?

— Это народное название. А откуда оно взялось, я рассказал в книге. Заведение принадлежало торговой компании «Центр». В соседнем зале располагалось кафе «Лель». А вот тут стояли столики в форме полукругов, была барная стойка (показывает), а здесь то самое легендарное окно... До сих пор всё узнаваемо. Барменов по именам помню: Серёга Таракан, Вовка Новик, Лёха Сёмов... Он, кстати, на презентации книги был, как и многие завсегдатаи. Директором бара был некто Артур Борисович.

^{В баре «Сиськи». 1995 год. Фото из архива Александра Покровского}

— Сколько лет проработал бар? Почему закрылся?

— Бар проработал с начала 90-х до 2005-го. Я здесь впервые побывал в 1993 году. Помню, шёл, увидел парней с рациями — это тогда вообще в диковинку было. На той стороне улицы, у фонтанов, сидели и пили пиво. Затем один в фонтан прыгнул... Думаю: нормальная тут тусовка! Если Брагино — воровская идея, Заволжский район — вообще «бойцовский» клуб, то в «Сиськах» было что-то своё, неповторимое. Например, тут строго-настрого было запрещено курить, и нарушивших запрет пинали в тамбуре, причём одновременно как кроссовками Adidas, так и ботинками Dr Martens... Закрытие бара тоже помню. Это был 2005 год. Здесь раньше коллекция банок стояла — так вот, захожу, а завсегдатаи стоят по щиколотку в воде и эти банки снимают. Электрика уже отключена, в помещении полумрак... Висевшие на стене сиськи тоже сняли и куда-то увезли. Последний раз их видели вроде как в ресторане на проспекте Ленина. Почему закрылся бар? Пришла эра гламура и ночных клубов, и сюда постепенно ходило всё меньше и меньше народу.

^{В баре «Сиськи». 1995 год. Фото из архива Александра Покровского}

— А если сейчас здесь же открыть бар, стилизованный под «Сиськи», выстрелил бы он? Как думаете?

— Конечно, сейчас ведь вновь огромный интерес к 90-м есть! Оформить в стиле тех лет, закупить соответствующие кружки, включить музыку той эпохи... И местные бы ходили, и туристы б пошли, если правильную рекламу сделать. Можно вообще целый проект культурный запустить и включить его в списки достопримечательных мест! Просто здесь очень много миров пересекалось, и все это заведение помнят... Это, конечно же, только мечта. Распоряжаться помещением могут только его собственники, что является их неоспоримым правом.

— То есть локации, упомянутые в книге, точно откликнутся у многих читателей.

— Конечно! Но вообще, это всё фоном идёт. Кто-то думает, что в книге будут какие-то разоблачения. Я говорю, что «Бандитский Петербург» и «Слово пацана» уже сняли. У меня книга про другое — про русского человека за границей в то время, когда там, на западе, всё сильно отличалось. Помню, попали мы в Хельсинки — как будто на другой планете оказались! Там с мобильными телефонами люди ходили, уже с маленькими, а у нас ещё и больших-то даже не было, только-только они появлялись и стоили чуть ли не полторы тысячи долларов. То есть своеобразный такой стык цивилизаций получался.

— Не могу не спросить о поездках по Европе — по сути, главной теме повествования. Помните самый первый выезд?

— Я попал в третью волну миграции — она была в Скандинавию, и это была уже середина 90-х. До нас туда уже ездили брагинские ребята. А я поехал с более, так сказать, опытным человеком. Он до этого уже успел и в Германии побывать. Приехали мы с ним, значит, в Финляндию, и у меня дело как-то сразу хорошо пошло. Дальше я ещё два раза съездил туда, потом меня там поймали... Потом ездил в Швецию, снова в Финляндию, затем с другом отправились в Швейцарию. Неудачная была поездка... Далее Норвегия, другие поездки... В книге всё описано, все наши приключения. Скажу так: если б всё проходило гладко, то и писать бы было не о чем. Поэтому в главу, например, про Норвегию я поместил события из двух-трёх поездок. Чтобы повествование сжать и сделать более интересным. Отмечу ещё то, что мы видели Европу не туристическую, не витринную, а злую и жёсткую. Больше всего мне понравилось в Швеции. Там можно было спокойно кататься по всей стране, купить машину. Отношение к беженцам такое, что, мол, приезжайте и живите...

^{На обложке книги — реальное фото из поездки в Европу}

— Как уже знаем из описания книги и презентации, итогом поездок стало открытие своего магазина одежды. Можете рассказать о нём чуть подробнее? Где он находился и когда открылся?

— Открылся в 1998 году. Изначально располагался в Депутатском переулке внутри магазина «Аббат», продававшего мужские костюмы. Там было подсобное помещение, которое сдали нам. Мы проработали год, после чего я уехал в Норвегию, меня не было месяцев семь-восемь... Долгое время ещё мы работали в «Петровском пассаже». Назывался магазин «Дельфин».

^{В магазине «Дельфин». Фото из архива Александра Покровского}

— На презентации покрутили видеоролик, снятый в 2000 году на фестивале «СвобоDa Street» у первого ярославского «Макдоналдса». А в «Открытом Ярославле» Вы, помнится, и фото с него публиковали. Событие явно громкое для Ярославля тех лет. Как получилось организовать мероприятие?

— На самом деле получилось всё спонтанно. Было в те годы такое мероприятие — «Ночь пожирателей рекламы». Так вот, мы просто стояли, пили пиво. Я увидел директора «Макдоналдса», подумал, почему бы не организовать фестиваль? Предложил ему, он согласился. Сейчас такое и представить сложно, а тогда согласовать всё оказалось очень легко — помещение проверили с миноискателем, завезли аппаратуру из клуба «Авангард», настроили... И всё, начали мутить! Обошлось всё баксов в 300. Там ещё несколько фирм участвовало...

^{Уличный фестиваль у «Макдоналдса». 2000 год. Фото из архива Александра Покровского}

— А ещё какие-то мероприятия проводили?

— В «Авангарде» постоянно вечеринки проводили. Делали всё с братьями Чагиными — это такие известные диджеи в Ярославле были. Они хорошо помогали мне с раскруткой магазина. Я выделял деньги, одежду из своего магазина, модели надевали её и в клубе в ней ходили. Само собой, объявлялось, что одежда из магазина «Дельфин», «Дельфин» — спонсор показа и так далее.

^{С клубом «Авангард» сотрудничали постоянно. Фото из архива Александра Покровского}

— До какого года работал магазин? Почему закрылся?

— Проработали мы до 2011 года. Появились интернет-магазины, крупные торговые центры. Всё, что было раньше, становилось неактуальным. Да и просто поднадоело... Та эпоха уже ушла безвозвратно...

Приобрести книгу можно четырьмя разными способами:

• На странице во «ВКонтакте»

• На «Авито», набрав в поиске «Азюлянт. Ярославские девяностые»

• В книжной лавке Юрия Швецова (улица Максимова, 15)

• На втором этаже кафе «Брюгге» (магазин «Моя прелессть», улица Собинова, 43А)

Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» во «ВКонтакте» и «Телеграме».

Ренвар Халил Али приехал в Ярославль несколько лет назад. И полюбил этот город, можно сказать, всей душой. Сегодня он студент ЯГПУ имени Ушинского, глава департамента международных связей и по совместительству водитель электробуса.

Впервые с Ренваром мы познакомились ещё зимой, когда он пришёл в нашу редакцию, чтобы получить практику работы с текстами. В ходе этих занятий мы немало разговаривали и о жизни — как в России, так и в его родном Ираке. Стоит признать, некоторые высказывания Ренвара нас очень тронули. А рассказы о повседневной рутине за рулём электробуса заинтересовали. Поэтому, встретившись недавно вновь, мы пригласили молодого человека в редакцию на интервью. Ренвар с радостью согласился. Разговор действительно получился содержательный.

«Первые годы учёбы в школе даже страшно вспоминать»

— Ренвар, для начала расскажи немного о себе и своей семье. Из какого ты города?

— Я родился в 1999 году в иракском городе Сулемане (Сулеймания. — Прим. ред.). Это культурный город по международному стандарту ЮНЕСКО. Мне посчастливилось родиться в образованной семье. Мой дед был начальником библиотеки, отец — писатель, преподавал в институте. Один мой дядя работал в МИДе в США, другой — в Германии в крупной известной компании. Ещё один — художник в Великобритании. У сестры салон красоты. Сестра-двойняшка работает в университете и детском саду, преподаёт в частной школе. Мама, к сожалению, не работает по состоянию здоровья.

— До какого возраста жил на Родине? Что вообще можешь рассказать о своём детстве?

— В Ираке прожил 19 лет. В школу пошёл, когда мне было шесть. Честно, то время страшно вспоминать. Помню моменты, когда по нашей улице ходили солдаты, были взрывы, летали снаряды... Конечно, мы в школе учились и даже по улице гуляли. Но всё вне школы в целом было ужасно... Пару лет спустя начался процесс восстановления Ирака. Миллиарды тогда потратили. Восстанавливали школы, дороги, здания, в общем, всё-всё... Своими глазами видел этот процесс, он отчётливо отложился в моей памяти.

— Как шло обучение в школе? Тяжело было учиться?

— Если честно, да. Поначалу было особенно тяжело, учился даже плохо. Дошло до того, что нам с сестрой сделали замечание по этому поводу. Естественно, мама отругала. Это заставило нас учиться лучше. В девятом классе мы вместе с сестрой могли переехать в Турцию и продолжить обучение там. Но я отказался.

— Почему всё же принял решение остаться?

— В десятом классе нужно было определяться с профессией. Набирать рейтинг. У меня, кстати, было 92 балла на тот момент — это очень хорошо. Но так получилось, что в тот год пришёл ИГИЛ (террористическая организация, запрещена на территории России. — Прим. ред.). Будущее стало туманным, тревога витала повсюду. В какой-то момент даже останавливали процесс обучения... Но иракская армия и Пешмерга с помощью коалиционных сил смогли изгнать врага из Ирака! К счастью, школу удалось закончить. Я решил остаться, потому что не смог в том возрасте жить в другой стране без родителей.

— А сейчас, кстати, часто на Родине бываешь?

— Последний раз был в том году. Сейчас можно добраться из Москвы до Багдада. И потом четыре часа до моего города. В этом году надеюсь тоже побывать.

Говорили, там даже танки на улицах

— Когда ты первый раз приехал в Россию?

— Это было в конце 2018 года. Я поступил тогда в Липецкий педагогический университет.

— Каким тебе запомнился первый приезд в Россию?

— О, это отдельная история! Честно признаться, меня ведь на Родине даже пугали Россией! Говорили, мол, там всё плохо, даже танки на улицах. И вот, я приезжаю. Меня поразило всё до глубины души здесь! Я два-три месяца просто гулял по улицам и стремился увидеть как можно больше. Отец призывал меня изучать культуру России. Я побывал в Ростове, Майкопе, да вообще много где в России. Конечно, не просто слонялся по улицам, а везде ходил по музеям. Изучал быт, культуру, историю городов. Ну и язык, само собой.

— Язык сложно было изучить? Что показалось самым сложным?

— Скажу так: поначалу даже бросить хотел. Было очень сложно. Возникал один вопрос, глядя на русские слова: это вообще что такое?! Но, как приехал в Липецк и начал путешествовать по России, появился интерес. Самому захотелось понимать человека. Помню, в начале 2019-го сидел и строго, усердно изучал. Да и в поездках по России тоже неплохо получалось вникать.

— А когда и как первый раз попал в Ярославль?

— В июне 2019-го. Оказался просто — по совету друга. Он здесь уже жил некоторое время и позвал меня. Сказал: приезжай, тут красиво, чисто, культурно. Лучше, чем в Липецке! Я приехал. И город меня действительно удивил. Помню, еду по центру — вокруг старинные здания, отреставрированные. Меня это поразило.

«Когда тебе плохо, просто подними голову...»

— То есть так здесь и остался?

— Да. Перепоступил в ЯГМУ. Хотел учиться на педиатра. На самом деле поначалу всё было замечательно. Но потом как-то всё усложнялось. Сначала ковид — карантин, дистант. Потом СВО... Тревога одолевала. Всё подорожало как здесь, так и в Ираке, были и другие разные трудности... Честно, не знал, что делать. Друг тогда посоветовал подать заявление на носителя русского языка и перевестись в другой вуз.

— И как? Прислушался к совету?

— Да, я успешно сдал экзамен, получил гражданство. Забрал документы в медицинском университете. Помню, просто ходил тогда по библиотекам и читал книги. И в какой-то момент мне вспомнились слова известного иракского философа. Суть их в том, что, когда ты переживаешь плохое время, когда тебе кажется, что всё потеряно, но ты ещё стараешься сделать всё лучше, нужно сделать всего одно движение. Нужно поднять голову и попросить сил у Бога. Сказать, что ещё не потерял надежду, и дать обещание стараться. Я дал себе обещание всё исправить.

— И ты ведь всё действительно исправил, получается.

— Не всё сразу. Пошёл учиться в автошколу «Светофор». Кстати, очень хотел бы поблагодарить инструктора Максима из этой автошколы. Он учил меня не только правилам дорожного движения, но и в целом жизни. Я делился с ним своими жизненными проблемами. А он вселял в меня надежду. Вспоминаю, как он в выходные мне передавал пирожки из церкви, показывал город... Наверное, это был старт того, чтобы не сдаваться и идти вперёд. Этот человек научил меня быть сильным. Ну и получить права на легковушку тоже, конечно.

— А как стал водителем электробуса?

— До этого на самом деле был ещё долгий путь. Поначалу пошёл работать в такси. Но денег катастрофически не хватало. Накопил деньги и пошёл в другую школу, «АвтоПять» называется. Я же сначала вроде бы думал дальнобойщиком стать. А директор этой автошколы, Вячеслав, отговорил. Мол, зачем тебе это, бедолага, зимой такие дороги в России... Зато посоветовал обратиться в центр занятости и получить категорию D. Я учился одновременно на C и D. Зимой было сложно, конечно, но инструкторы помогли. Дальнобойщиком всё же не пошёл, мама тоже отговорила. Сказала, живи в городе лучше. В итоге пошёл на ПАЗик.

— То есть стал водителем городского автобуса?

— Да, это был конец 2022 года, ещё до новой транспортной реформы. Пришёл в компанию «ПитерАвто», отправили на 41-й маршрут. Была зима, холодно, сложные дорожные условия. Терминалов ещё не было, люди подходили толпой, иногда ругались, мол, медленно пробиваешь.

— Помнится, тогда многим приезжим маршруты даже толком не показывали.

— Да нет, маршрут показали. Там Серёга был моим наставником. Я ездил от Ярославля Главного до Прибрежного. В целом, всё было хорошо. Но платили мало, очень мало. Некоторые водители наличку себе брали, но я так не делал. Я не мог себе этого позволить.

— После новой реформы продолжил работать на автобусе?

— После реформы я перешёл в «Стартранс», работал на 57-м маршруте (на МАЗе среднего класса. — Прим. ред.). Потом попросился перевестись на автобус большого класса. Отправили на 32-й. Так проработал ещё полтора года. Руководство назначило бригадиром на маршруты 13 и 57. Хочу сказать спасибо коллегам. Они все были хорошие, подстраивались под меня, дали подработку. Платили здесь уже хорошо. Я смог подать заявление в ЯГПУ имени Ушинского на заочное отделение, на педагогическое направление, профиль «Английский язык». Вообще, главным для меня было получить образование в России.

— Сразу поступил?

— Я навсегда запомнил этот день. Был за рулём автобуса, когда на телефоне пикнуло уведомление. Я прочитал, там было написано: «Вы поступили в ЯГПУ». Это был самый счастливый день в России. Я сразу вспомнил слова того философа: просто подними голову и обратись к Богу...

«Хочу оставить после себя хорошие, добрые следы...»

— То есть дальше начались ещё и студенческие будни.

— Да, хоть и учился на заочном, информации было много. Но учёба — это была первая ступень. Отложился отчётливо в памяти ещё и такой момент: еду в Брагино на 32-м маршруте, после второго светофора, после остановки «Площадь Карла Маркса», раздаётся звонок. Телефон рукой не трогаю — права не имею. Но при помощи гарнитуры отвечаю. Оказалось, звонит сам ректор ЯГПУ. Зовёт срочно к себе в кабинет. Я поначалу испугался, не понял, что он от меня хочет. Мысли в голове: отчисляют что ли? Вроде же хорошо учился... Пришёл, в кабинете секретари тоже секретов не раскрыли. Зашёл к ректору. Тот поздоровался и попросил рассказать о себе. А потом внезапно... предложил работать вместе. Так была начата масштабная работа по установлению партнёрства с Ираком. Всё, что мы уже сделали для укрепления связей между Россией и Ираком, — это только разминка! Самые крупные и интересные международные проекты ещё впереди.

— Значит, сразу же согласился?

— Естественно. И работал над этим очень усердно и старательно. Ещё бы, когда к тебе с такой просьбой обращаются... Я бы не взял проект, с которым не справился. Я хотел, чтобы мой отец мной гордился. Прошёл огонь и воду. Михаил Вадимович (Груздев, ректор ЯГПУ. — Прим. ред.) для меня стал как дядя. Я его очень ценю. Я вижу чистую душу в этом человеке. И я хочу оставить после себя хорошие, добрые следы. Хочу, чтобы другие приезжие не проходили мой путь. Помню, он мне сказал: мы должны делать хорошие дела. И мы стали их делать. Сегодня я директор департамента международных связей между Россией и Ираком в академии «Хания» и переводчик во многих компаниях.

«Ярославль — как другая страна»

— А ещё ведь по совместительству и водитель электробуса. Как вообще стал водителем этого транспорта?

— Как-то увидел информацию об «ЯрГорЭлектроТрансе». Понял, что это крупная, солидная организация. Поговорил с Денисом Юрьевичем Пырлогом (директор «ЯрГЭТ». — Прим. ред.). Он сказал, мол, приходите, будем рады. Я хотел быть водителем трамвая. Но уже тогда было известно, что впереди масштабная реконструкция путей, поэтому стать водителем трамвая возможности пока нет. Коллектив там очень культурный, дружелюбный, всё понравилось. Предложили пойти на электробус. Нужно было только сдать экзамен на знание ПДД. Всё получилось.

— В чём отличия работы на автобусе от работы на электробусе? Проще?

— Отличия на самом деле большие. В целом, управлять им проще. Плавно, экологично, всегда чисто.

— Электробус для Ярославля — новый транспорт, да и техника поступила вся новая. Тем не менее, случаются какие-то поломки на маршруте, технические неисправности? Что водители делают в таких случаях?

— Поломки редко, но бывают. Была как-то ошибка тягового двигателя. Поехал в гараж. Разряжаться на ходу, конечно, не разряжался. В этом плане всё надёжно.

— Аккумуляторы после каждого круга заряжаете?

— Летом и после двух кругов можно. После каждого круга отдых. Пока заряжается, отдыхаем, но не отходим далеко. Утром всегда проверяем зарядку и в целом техническое состояние электробуса, кондиционеры и всё остальное.

— На каком маршруте сейчас работаешь?

— На 50-м. Борт 8 или 35. Редко просят перейти на 60-й маршрут.

— На каком больше нравится работать?

— 50-й очень нравится. Долгий. Еду и наслаждаюсь, думаю обо всём, разговариваю с дорогой.

— В России проще водить транспорт, чем у тебя на Родине?

— Поначалу меня «подрезали». Но теперь стало как-то проще. Думается, сейчас у ярославцев больше уважения общественному транспорту. Уступают. Что я хочу сказать? Люди, вы должны понимать, что в этих «жёлтых» и «оранжевых» едут ваши родственники и друзья. У них нет машины, они едут в общественном транспорте. Всегда надо быть вежливыми по отношению к ним.

— А про дороги что скажешь? Многие Ярославль несколько лет назад вообще называли «городом без дорог».

— Дороги вообще огонь! Раньше было реально хуже, но сейчас стало гораздо лучше. Яма на яме — теперь такого точно нет.

— А в целом про Ярославль?

— Город маленький, но развивается благодаря жителям и руководителям. Я, будучи водителем, вижу, как город просыпается и ложится спать. И я вижу, как на каждом шагу что-то меняется, становится лучше. Молодёжь ко всему стремится. Вообще, лично для меня Ярославль — как другая страна.

«Если даже тебя не видит пассажир или руководитель, тебя видит Бог...»

— Ты ежедневно контактируешь с сотнями и тысячами людей. Что мог бы сказать про своих пассажиров? С хамством с их стороны не приходилось сталкиваться?

— Иногда приходится сделать замечание, точнее, попросить вечером не стоять у кабины с телефоном — в приборах всё освещается, отражения создают помеху. Приходится отвлекаться, что неправильно. Ведь трёх секунд может быть достаточно, чтобы случилась катастрофа. В целом, люди вежливые, за это их уважаю.

— А бывает, что подходят и благодарят за что-то?

— Да, бывает. Как-то смотрю: женщина машет рукой, говорит, рада видеть. Каждый раз ездит с Труфанова до Красной. Хвалит, мол, всегда в рубашке, плавно едет! Другие, бывает, благодарят, когда дожидаюсь на остановке. Особенно на Труфанова. Тоже приятно.

— А есть ли что-то такое, что в действиях пассажиров раздражает? Может, когда за проезд не хотят платить или ещё что-то.

— Мне на экране в кабине видно, кто заплатил или нет. Вообще, за оплатой проезда следят контролёры. Но когда вижу, что пассажиры толпой заходят и не платят, делаю замечание. Ещё если заходят с велосипедом, а в салоне уже есть коляска, прошу не ехать. Это опасно.

— Какой самый необычный случай в транспорте вспоминается сходу?

— В салон как-то зашёл пассажир с пистолетом. Я подошёл, попросил разрешение. Он показал, что это всего лишь газовая зажигалка, и я успокоился. Ведь за безопасность пассажиров я тоже отвечаю. Поэтому подозрительный багаж я проверяю.

— Вижу, что к работе подходишь максимально ответственно. Это очень ценно.

— Я скажу так: каждый должен качественно выполнять свою работу. Считаю, что своей зарплаты я должен быть достоин. Если даже тебя не видит пассажир или руководитель, тебя видит Бог. А пассажир, заходя в мой электробус, доверяет мне свою жизнь. Это ведь даже честь: если он зашёл в салон, значит, он доверил мне свою жизнь. И значит, я должен оправдывать это доверие. Я даже специально пошёл в зал, чтобы поддерживать себя и своё здоровье в форме. У водителя здоровье должно быть лучше, чем у пассажиров!

— На твой взгляд, много в Ярославле нарушителей ПДД? Как относишься к нарушителям?

— Если у меня есть возможность вмешаться и предотвратить плохие последствия, я это делаю. Помню, как-то на проспекте Ленина я посигналил водителю и «подрезал» легковушку, чтобы она не сбила девушку. Сам всегда снижаю скорость перед переходами. И пропускаю пешеходов. Как-то не пропустил, очень плохо себя ощущал, будто работу свою предал. Вышел и извинился.

Могу ещё обратиться к ярославцам в этом интервью?

— Да, конечно!

— Прежде всего, к молодёжи. Умоляю, когда пожилые заходят в салон, уступайте им место! Всё, что есть в стране, это появилось благодаря труду этих людей. Должно же быть взаимоуважение. Если я вдруг вижу, что бабуля стоит, я просто останавливаюсь и прошу уступить место. Не портите салон, не шумите. Если хотите сделать мне какое-то замечание, подойдите на остановке и вежливо скажите. Все мы люди. Я сам всегда останавливаюсь на всех остановках, даже поздно вечером — мало ли, в темноте кого-то не видно. Если кто-то бежит, я всегда подожду, если позволяет график. А ещё хотелось бы обратиться к жителям Пятёрки: не паркуйтесь, пожалуйста, у остановок! Часто даже не подъехать к бордюру. Бабушкам сложно войти. И нам усложняете работу. А пассажирок с колясками хотел бы попросить нажимать специальную кнопку. Я всегда с удовольствием выйду и помогу.

— Обязательно всё это напишем! Ну и, пожалуй, в завершение: чем, на твой взгляд, менталитет русского человека отличается от менталитета иракца?

— Терпением! Респект вам за терпение!

Фото: «Яркуб», личный архив Ренвара Али

Читайте новости в социальных сетях! Подписывайтесь на «Яркуб» во «ВКонтакте» и «Телеграме».